Снова настала летняя погода, и они много времени проводили на воздухе: в саду цвели цветы и кусты. Когда Ульрих смотрел на какой-нибудь цветок – что отнюдь не было старой привычкой нетерпеливого некогда человека, – он теперь порой не видел конца созерцанию, да и начала его, в общем-то, тоже. Если он случайно знал название цветка, это было спасением в мире бесконечности. Тогда золотые звёздочки на голом стебле означали «лютик», а те ранние листики и кисти были «сиренью». Если же он названия не знал, он призывал садовника, ибо тогда этот старик называл какое-нибудь незнакомое слово, и всё снова приходило в порядок, и древнее волшебство, состоявшее в том, что обладание верным именем защищает от необузданной дикости вещей, являло свою успокаивающую силу, как десятки тысяч лет назад. Но случалось и так, что Ульрих оказывался перед такой веточкой или лепестком один на один, без помощников, и даже Агаты поблизости не было, чтобы разделить с ней неведенье. Тогда ему вдруг казалось совершенно невозможным понять светло-зелёность молодого листка, и таинственно ограниченное богатство формы чашечки лепестков становилось ничем не прерываемым кругом бесконечного разнообразия.

(Р. Музиль. Человек без свойств)