Я плохо сплю, а мой жилец не спит вовсе. Во время ночных скитаний по дому я – мы – встречаем с предчувствуемой обязательностью мальчишку. Он остановился напротив окна и глаза его светятся, как глаза оленя в ночном лесу, когда он встречается взглядом с зажжённым фонариком. Меня он не пугается, а я вижу глазами памяти своей, как он давеча растирает краски для меня – побелевшие костяшки пальцев, сверяется с рецептом – прикушенная губа, и наконец постукивает пестиком по краю чашки, оглядываясь по сторонам – и ложится щекою на вздёрнутое вверх колено, и так взирает на нас – более на меня. Ступка готова опрокинуться, отправив к чертям собачьим драгоценный измельченный азур. Он рассеянно улыбается и угол его рта вздрагивает… Да, здесь, в этом доме, среди этих людей, я вдруг подумал робко о том, что смешай тот, настоящий Джотто, краски так, чтобы воспроизвести найденный мною синий – он бы счёл нахождение это успехом… Я возвращаюсь с этюдов и не выпускаю пачку листов из рук, сажусь и закрываю глаза, понимая, что улыбаюсь, – я утёр нос тому, настоящему Джотто? – я вправду достиг кое-чего – могу хотя бы недолго не считать себя подделкою… Чем та коробка превзошла бы меня? То устройство, которое хочет заполучить мой пассажир? Хотел заполучить. Чем я отличаюсь от неё? я точно так же не умею выбрать, – не умею, и всё тут, я ведь не художник, не умею творить небывшее когда-то прежде, – только переношу на лист всё, что видят мои глаза, – Франциска, занятого разговором с господом, я не понимаю, как у рук моих хватает умения запечатлеть не только Франциска сегодня, но и сегодня и всегда, с самого начала – всех, каждого малого и малейшего, всё-всё-всё до единой букашки, даже тех, кого невооружённым глазом увидеть было невозможно. Но я знал, что они там – всякий раз, на каждом сделанном мной рисунке. Впрочем… кому же, как не мальчишке принадлежит небесный колер, коим я покрыл изрядную часть листов, которые нынче в папке у меня под мышкой?