Александр Блок. Из писем матери. III

18 сентября 19 г.

Вчера было очень хорошее впечатление в «Гамлете» Смотреть Александра Моисеи во второй раз уже значи­тельно хуже, чем в первый (он был Эдипом ). Однако он очень талантливый актер. Это — берлинский Качалов, только помоложе, и потому — менее развит. Впрочем, нужно иметь много такта, чтобы возбуждать недоумение в роли Гамлета всего два-три раза. Несколько мест у него было очень хороших, особенно одно: Гамлет спрашивает у Горацио, седая ли голова была у призрака. «Нет, отвечает Горацио, серебристо-черная, как при жизни». Тогда Моисеи отворачивается и тихо плачет.

Офелия была очень милая, акварельная. Великолепный актер играл короля, такого короля в «Гамлете» я вижу в первый раз. Он был как две капли воды похож на Мартына, и это оказалось очень подходящим. Были хороши и Полоний, и Горацио, и Розенкранц, и Гильденштерн, и Фортинбрас и королева, и Лаерт, при всей неловкости положения этих последних. Я сидел в первом ряду и особенно почувствовал холод со сцены, когда поднялся занавес и Марцелл стал греться у костра в серой темноте зимней ночи на фоне темного неба. Горацио пришел и сказал, что он только «Ein Stuck Horatio» а Гамлет пришел в теплой шубе — все это очень хорошо.

Ужасно много разговаривает Гамлет, вчера это мне было не совсем приятно, хотя это естественный процесс творчества и английского и нашего Шекспира: все благородство молчания и аристократизм его они переселяют женщин — и Офелия и Софья молчаливы; оттого приходится болтать принцам — Гамлету и Чацкому, как страдательным лицам; но я предпочел бы, чтобы и они бы несколько «воздержаннее на язык». Оба ужасно либеральничают и этим угождают публике, которая того не стоит.

Немецкая публика, впрочем, лучше русской: слушает и кое-что понимает: известной части, конечно, кажется очень смешным Полоний; кроме того, толстая дама, сидевшая рядом со мной, сильно икала после обеда; но все это не особенно мешало мне: у немецкой буржуазии не такие заплеванные и заклейменные лица, как у русской. Были и Моиссиевские барышни с прическами модерн, и все московско-берлинское, весьма знакомое. Рейнгардт, будучи немецким Станиславским, придумал очень хороший стрекочущий звук при появлении тени: не то петухи вдали, а впрочем — неизвестно что, как всегда бывает в этих случаях.

Буду ждать от тебя письма в Петерб.

Господь с тобой.

Саша.

Мне очень неприятно, что я не привезу никому ни одного подарка. Я тщетно торчал у всех магазинов в Париже, в Берлине и во всех больших городах, но, по-моему, в Европе продают исключительно всякую безвкусную дрянь или же полезные и солидные подштанники, клистиры и т. п., которых не принято дарить.

Гамлет подарил Офелии такую отчаянную дрянь (по-видимому, альбом с видами Эльсинора), что ему пришлось притвориться, будто он ей никогда ничего не дарил.

Целую тетю и Франца и хочу их видеть.

Александр Блок. Из писем матери. II

14 февраля 1911 г.

Мама, у меня эти два дня, что я не писал тебе, были очень полные. 12-го вечером пришел Чулков, мы пошли с ним в цирк. Пришел, конечно, как всегда, в решительную минуту. Перед его звонком у меня начались какие-то острые мысли, и я сел писать письмо Метнеру — с отказом от издания моих книг в «Мусагете». Письма этого, впрочем, я до сих пор не послал — м. б., и не пошлю, — описать, почему так думал, не могу.

Вечером с Чулковым вернулись и пили чай. Когда он уходил, я почувствовал вдруг, что он бесконечно несчастен и болен, и мне стало остро жаль его. После его ухода опять писал и читал. Потом — без конца не мог заснуть и тосковал, как давно не бывало (от 3-х до 5-ти час. ночи на 13 февраля. Не чувствовала ли ты себя скверно?). Утром все прошло, но я вдруг решил искать себе отдельную квартиру <…>

Александр Блок. Из писем матери. I.

21 декабря 1906 г.

Обыски настолько повальные, что к нам, я думаю, придут скоро. Но не найдут ничего, только выворотят все и, м. б., украдут ложки, как бывает иногда. После этого я Столыпину не буду подавать руки.

Дивное создание

Дневник Веры Сергеевны Аксаковой

Воротились наши девушки от Троицы, ходили Богу молиться, а, между тем, и насмотрелись вдоволь на государя и государыню и всех князей, княгинь и принцев. Государыня, как они рассказывают, плакала, как потерянная; народ говорит, что она плачет оттого, что провожает государя на войну; государь тоже очень печален. Они приехали вместе и ходили везде под ручку. Везде молились усердно, со слезами. Когда государь шел между народом, то просил всех не кричать громко. «Тише, тише». Народ говорит: «ему не нравится, что мы кричим не складно, не по-солдатски». Тут был один раненый солдат из Севастополя, государь расспрашивал его долго, дал ему денег и куда-то его велел поместить. Наследник, очень небольшой, худенький мальчик, разговаривал с солдатами. «Послужите моему папаше, вы, хотя стары, но нечего делать, некому взяться, теперь скоро кончится вой­на». Я передаю рассказы девушек. После уже услыхали мы, что они между собой рассказывали: «Вот и государь на всех не угодит, народ его так и пушит, пушит. Вот, говорят, Севастополь отдал — приехал Богу молиться». Они нам не хотели и рассказывать этого. Поразительно это явление, оно меня обдало каким-то ужасом, страшный приговор. Он молится, плачет, а народ немилосердно произносит ему суд, как бы не благословляя его молитвы. Несчастный государь! Страшно, что-то роковое преследует его. Господи, помилуй нас! Государыня Мария Александровна одета чрезвычайно просто, государыня Александра Федоровна с седыми локонами. По отъезде государя с женой Александра Федоровна служила в соборе панихиду по Николае Павловиче, велено было растворить все двери, впустить простой народ, раздать всем свечи, так что и вне церкви стояли и молились.

Их столько наехало к Троице, что должно было занять квартиры ректора, и инспектора и т.д. Говорят, новый двор отличается не только отсутствием роскоши, но и расчетливостью; все хорошо, потому что слишком много даром тратилось денег, но не дай Бог скупости — это нехорошо.

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. IX

Нам, тунеядцам, ежедневно бросался в глаза проект украшения города, начинавший самым необычайным образом переходить от чертежей и планов в область действительности. Интендант Гайо задался целью перестроить угловатые и неравномерные переулки Страсбурга и создать солидный, красивый город, расположенный по правильным линиям. Блондель, парижский архитектор, начертил для этого проект, по которому сто сорок домовладельцев выигрывали пространство, восемьдесят теряли, а прочие оставались в прежнем положении. Этот план был принят, но должен был не сразу приводиться в исполнение, а исполняться лишь постепенно с течением времени, причем город довольно странным образом колебался между законченною формою и бесформенностью. Если, например, надлежало выпрямить дугообразную сторону улицы, то первый желающий перестроить свой дом передвигался на новую линию, за ним мог перемещаться его ближайший сосед, а мог и владелец третьего или четвертого от него дома, причем благодаря этим выступам получались самые неуклюжие углубления в качестве передних дворов домов, оставшихся позади. Применять какое-либо насилие никто не собирался, но без принуждения дело тоже не подвигалось; поэтому никто не имел права что-нибудь исправлять или чинить в своем осужденном, ради украшения улицы, доме. Все эти странные случайные несообразности давали нам, праздношатаям, желанный повод для насмешек и для предложений ускорить или улучшить то или другое, в духе Бериша, а также для выражения всевозможных сомнений, как будто каждое новое строение наводило нас на новые мысли. Насколько удачно с течением времени осуществился этот проект, я не могу сказать.

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. VIII

Другое несколько более человечное и в данный момент гораздо более полезное для моего образования занятие состояло в просмотре писем, которые я писал к родным из Лейпцига. Ничто более не способствует нашему суждению о самих себе, как если мы снова видим перед собою то, что исходило от нас несколько лет тому назад, так что мы можем рассматривать себя со стороны. Но, конечно, я был тогда еще слишком молод и слишком близок к той эпохе, к которой относились эти бумаги. Вообще, так как в молодости трудно удержаться от некоторого самодовольного самомнения, то последнее выражается особенно в том, что сам себя презираешь за недавнее прошлое. Замечая мало-помалу, что то, что мы считали хорошим и превосходным в себе и других, не выдерживает критики, мы считаем лучшим выходом из этого затруднения полное отрицание того, чего нельзя спасти. Так случилось и со мной: как в Лейпциге я научился мало-помалу презирать свои труды детства, так теперь мне казалась ничтожной моя университетская деятельность, причем я не замечал ее высокой ценности для меня уже потому, что она подняла меня на высшую ступень созерцания и понима­ния. Отец мой тщательно собрал и переплел мои письма как к нему, так и к сестре; он даже внимательно прокорректировал их, исправив ошибки правописания и язык. Что мне особенно бросилось в глаза в этих письмах, была их внешность; я ужаснулся невероятной небрежности почерка за период от октября 1765 года до половины следующего января. Затем с половины марта появилось совершенно спокойное, правильное письмо, каким я пользовался при соискании наград. Мое удивление вызвало во мне благодарность доброму Геллерту, который, как я вспомнил теперь, внушал нам, что наш священный долг при задачах, которые мы готовили, обращать внимание на почерк еще более, чем на слог. Он повторял это каждый раз, когда ему попадалась на глаза кое-как нацарапанная рукопись; он говорил даже несколько раз, что охотно сделал бы красивый почерк своих учеников главною целью своего преподавания, тем более что, как он заметил, хороший почерк влечет за собой и хороший слог.