Таллеман де Рео. Занимательные истории

поэты, 17 век.

Дез Ивето сказал ему, что в стихе "И вот прелестница мне в том не отказала" три слога "мне в том не", стоящие подряд, весьма неприятны на слух.

"Но вы-то, - возразил малерб, - вы же ведь поставили подряд: не в том мне том". - "Я? - переспросил дез Ивето, - выне сможете это доказать", - "Разве не вы написали, - отозвался Малерб: В огне том мне томиться...?"

Ришелье.

В те времена он ездил по Парижу без охраны, но под кардинальской мантией носил надежную кольчугу, а в фартуке и спинке кареты вшита была саль, и всегда кто-нибудь стоял на запятках. Он постоянно возил с собою маршала де Лафорса, ибо того любил народ.

Кардинал обменялся землями с Королем, предоставив ему поместье Шинон; и, дабы не иметь по соседству прекрасного замка, который неизбежно стал бы собственностью принца крови, поскольку принадлежал Мадемуазель, он заставил герцога Орлеанского, как ее опекуна, поменять Шампиньи на Буа-ле-Виконт, а замок срыть. Он хотел, чтобы снесли так же тамошнюю Сен-Шапель, где находятся гробницы господ не Монпансье. Для этого он написал Папе (ибо Сен-Шапель состоит в непосредственном ведении Папы), будто часовне грозит обвал. Иннокентий X, в ту пору датарий кардинала Барберини, папского легата во Франции, был послан посмотреть здание. Он нашел, что оно великолепно и находится в прекрасном состоянии, и в донесении своем опроверг то, что писал Ришелье, который все же не осмелился взорвать Сент-Шапель, сославшись потом на молнию.

Людовик XIII.

Однако охота далеко не заполняла весь его досуг, и у него осталось еще достаточно времени, чтобы томиться от скуки. Почти невозможно перечислить все те ремесла, которым он обучился, помимо тех, что касаются охоты: он умел делать кожаные штанины, силки, сети, абрекузы, чеканить монету; герцог Ангулемский говаривал ему в шутку: "Государь, отпущение грехов всегда с вами". Король был хорошим кондитером, хорошим садовником. Он выращивал зеленый горошек, который посылал потом продавать на рынке. Говорят, будто Монторон купил его по весьма дорогой цене, ибо горошек был самый ранний.

Архитектура и маркиза де Рамбуйе.

Недовольная теми чертежами, которые ей предлагались (было это во времена маршала д`Анкра, когда умели лишь располагать с одной стороны гостную, с другой - спальню, а меж ними лестницу; к тому же площадь здания была крайненеправильной формы и довольно небольшой), она однажды вечером, после долгого раздумья, воскликнула: "Бумаги, скорей! Я придумала, каким образом сделать все так, как мне хочется". И сей же час сделала чертежи, ибо обладает врожденной способностью к черчению; стоит ей взглянуть на дом, как она сразу же рисует его план. ... От неё-то и научились располагать лестницы сбоку, дабы получить бОльшую анфиладу комнат, делатьпотолки выше, а кона и двери высокими и широкими, располагая их одни против других. ... Маркиза первая придумала применять для отделки комнат не только красный или коричневый цвет, отсюда ее большая комната и получила название "Голубой".

Сцена Театра оперы и балета в Екатеринбурге.

оказывается

у Брюсова есть стихотворения, которые мне нравятся. конечно, в одном случае меня раздражает обращение "О, ...", а в другом описание внешности кажется совершенно лишним, но - мне нравятся эти стихотворения.

Демоны пыли

Есть демоны пыли,
Как демоны снега и света.
Есть демоны пыли!
Их одежда, багряного цвета,
Горит огнем.
Но серым плащом
Они с усмешкой ее закрыли.

Демоны пыли
На шкапах притаились, как звери,
Глаза закрыли.
Но едва распахнутся двери,
Они дрожат,
Дико глядят;
Взметнутся, качнутся демоны пыли.

Где они победили,
Там покой, там сон, сновиденья,
Как в обширной могиле.
Они дремлют, лежат без движенья,
Притаясь в углу,
Не смотрят во мглу,
Но помнят сквозь сон, что они победили.

О демоны пыли!
Вы — владыки в красочном мире!
О демоны пыли!
Ваша власть с веками все шире!
Ваш день придет, —
И все уснет
Под тихое веянье серых воскрылий.

21 февраля 1899

и

И кто, в избытке ощущений,
Когда кипит и стынет кровь,
Не ведал наших искушений,
Самоубийство и любовь!
Ф. Тютчев

Демон самоубийства

Своей улыбкой, странно-длительной,
Глубокой тенью черных глаз
Он часто, юноша пленительный,
Обворожает, скорбных, нас.

В ночном кафе, где электрический
Свет обличает и томит
Он речью, дьявольски-логической,
Вскрывает в жизни нашей стыд.

Он в вечер одинокий - вспомните,-
Когда глухие сны томят,
Как врач искусный в нашей комнате,
Нам подает в стакане яд.

Он в темный час, когда, как оводы,
Жужжат мечты про боль и ложь,
Нам шепчет роковые доводы
И в руку всовывает нож.

Он на мосту, где воды сонные
Бьют утомленно о быки,
Вздувает мысли потаенные
Мехами злобы и тоски.

В лесу, когда мы пьяны шорохом,
Листвы и запахом полян,
Шесть тонких гильз с бездымным порохом
Кладет он, молча, в барабан.

Он верный друг, он - принца датского
Твердит бессмертный монолог,
С упорностью участья братского,
Спокойно-нежен, тих и строг.

В его улыбке, странно-длительной,
В глубокой тени черных глаз
Есть омут тайны соблазнительной,
Властительно влекущей нас...

15-16 мая 1910

Никак не удержаться - тут сразу всё - и сцены чтения письма и завтраки и оскаленные японки со шкатулками - в этой линии затылка и шеи, в этой мягкости под подбородком, в этом декольте.

изъято из контекста

Для них (молодых умов) она упраздняла множество убеждений и представлений, вынесенных из школы. Протестующий характер статьи в этом отношении был очень ясен... (одна из первых статей Белинского)

Ему (Бакунину) принадлежит ввод в печать нового русского презрительного слова «прекраснодушие», возбудившего такое недоумение в публике и журналах своим, действительно, не очень складным составом, которое, будучи буквальным переводом немецкого “Schonseligkeit” , призвано было обозначить у нас благородные, но несостоятельные отрицания личного мышления и личного суда над современностию.

Московские знакомые и доброжелатели его (Гоголя) покамест ещё выражали ... сочувствие его творческим талантам весьма уклончиво, сдержанно, предоставляя себе право отдаваться своим впечатлениям только наедине, келейно, в письмах, домашним образом.

Надо припомнить, что Белинский вполне усвоил себе деление Гегеля нравственных начал на две области: моральную (Moralitat), к которой он отнёс более или менее хорошо продуманные правила общежития, и собственно нравственную (Sittilichkeit), которая объемлет у него самые законы, управляющие психическим миром человека и порождающие этические потребности и представления. Сделавшись проводником этих мыслей в русской жизни, Белинский начал свой долгий подвиг преследования в литературе и вообще явлениях нашего общества того, что он называл моралью и моральничаньем. … Он достиг того, что опошлил у нас самое слово «мораль», но работа эта не прошла ему однако же даром. Она дала повод его врагам составить ему, пользуясь недоразумением и игрой слов, репутацию безнравственного существа, не признающего законов без которых никакое общество держаться не может.

(о доме Елагиных, славянофильствующей семьи, которая принимала и западников): ...умеренности, которой не знал уединённо стоявший и действовавший Белинский, называвший её прямо любезностью чайного столика.

Грановский, мнение: ...но вот что я скажу о цензуре. Если Белинский сделался силой у нас, то этим он обязан, конечно, во-первых, самому себе, а во-вторых, и нашей цензуре. Она ему не только не повредила но и оказала большую услугу. С его нервным, раздражительным характером, резким словом и увлечениями он бы никогда не справился без цензуры со своим собственным материалом. Она, цензура, заставила его обдумывать планы своих критик и способы выражения и сделала его тем, чем он есть. По моему глубокому убеждению, Белинский не имеет права жаловаться на цензуру, хотя и её благодарить тут не за что: она, конечно, также не знала, что делает.

Тут я встретил однажды и В. А. Каратыгина, бывшего в апогее своей славы. Знаменитый трагик эпохи показался мне несколько нелепым со своим громадным ростом, густым и глухим басом, величавым видом и тупо сдержанным и значительным словом. По бешенству жестов, изысканности поз и утрировке выражений он частенько бывал нелеп и на сцене, но тут он выкупал эти недостатки инстинктивной отгадкой главной черты изображаемого характера, проведением её через всю роль...

Герцен за Западе: … дружеские интимные сходки не удавались более. Последним особенно повредил переворот в материальном быте Герцена и сравнительно богатая обстановка его дома, явившаяся, конечно, без всякого преднамерения у хозяев. Не было увлечения, составлявшего букет подобных сходок в прежнее время, когда они возникали на общих издержках, требовали некоторого пожертвования, вызывали хлопоты и хозяйские соображения. Герцен рассказывал, что появление какого-нибудь серебряного подноса или канделябра в его новом хозяйстве поражало как бы немотой его друзей: искренность и веселие пропали, как только повстречались с готовым комфортом. Он относил это явление к той капле демократической зависти, которая живёт в сердцах даже самых лучших людей, но такое изъяснение мне казалось всегда несправедливостию: тут было сожаление об утерянных условиях прежнего скромного образа жизни.

Реакция против условий московского существования началась у неё с того мгновения, когда она почувствовала непреодолимое отвращение к буржуазным добродетелям, которые составляли основу всего быта, окружавшего её, но она внесла ещё страсть в свою критику. Ей уже сделались не только скучны, но и подозрительны доблести при домашнем очаге, семейный героизм, всегда довольный, и гордый самим собой, и вечное прославление всех тех пожертвований, трудов и добровольных лишений, которые сносились перед её глазами на алтари разных более или менее почтенных молохов, величаемых по её мнению идеями. С пробудившейся жаждой к расширению своего существования она возненавидела нескончаемое хождение всё в одну сторону, посолонь, и объясняла устройство .той невыносимой церемонии, походившей в её глазах на раскольничье радение, частию тем, что она необходима жрецам кружка для прикрытия их слабой, апатической, ограниченной природы, а частию тем, что она доставляет вообще бедным инстинктам и побуждениям потеху гордого самоуслаждения.

О Писемском: ...различать за тонкой тканью мыслей и слов, настоящее лицо людей и представлять их себе, так сказать, в натуральном состоянии, такими, какими они дложныбыли являться самим себе в своей совести и в своем сознании. … Он (анализ) выражался у него обыкновенно одним метким определением, часто юмористической фразой, которые почти всегда и затеривались в дальнейшем разговоре.

Нередко случалось и наездным и местным гостям его находить хозяина в состоянии апатии, хандры и ипохондрии. Это нападало на него -- наподобие припадков падучей болезни -- нежданно и беспричинно. Тогда высвобождалась у него самая беспокойная, мучительная, по своей неопределенности, грызущая тоска, не уступавшая никаким резонам. Много участвовала в производстве болезни, надо сказать, и его широкая русская натура, не вполне покоренная образованием. Будучи примерным гражданином и семьянином, он по отношению к самому себе, к внутреннему своему миру, находился постоянно в положении агитатора. Он скучал в рамках внешнего благосостояния, им же и созданного для себя, и, окруженный любовью всех близких ему людей и заслуженным почетом со стороны общества к своему характеру и деятельности, Писемский чувствовал по временам вражду к такому способу существования и желал неизвестных порядков, которые оторвали бы его от закоренелых привычек жизни, от обычного строя и течения ее, Но у Писемского были и верные охранители в минуты подобных припадков. Никогда самая необузданная фантазия, завладевшая им, не могла потушить искры здравого смысла, тлевшей в его душе; никогда также не пропадало у него сознание недостаточности своих физических и нравственных сил для того, чтобы найтись и устроиться в каком-либо другом мире, кроме того, который его окружал. Он возвращался снова к условиям реального существования, сопровождаемый хандрой и изнеможением как результатами прошлого раздражения своей мысли.

(Пётр Аненков Литературные воспоминания)

как все нервны!

Семья была крикливая, добрая, нервная - как все интеллигентные семьи конца века; чеховское "как все нервны!" так и витает над этой средой. "Сколько сцен, сколько слёз, валерьяновых капель и клятв!" ("Девятсот пятый год").

Этот человек заявил ей - "в автомобиле", что, кажется, особенно взбесило Пастернака, - "что без дальних слов она должна стать его женой. Рассказывая об этом... она употребила бесподобное выражение: "Потом он приходил ко мне, плакал, терялся... и мне так же точно (!) приходилось утешать его..." Ты понимаешь, Шура, это значит, её "мой бедный мальчик" - было уже неоднократно применённым средством в нужде...

(из биографии пастернака, написанной Дмитрием Быковым)

здесь не столько важны мне подробности касающиеся именно этого человека,  сколько эти два определения - среды и повадок барышни)

Свет движется 2013 # мандала