[Его пнули один раз, и угодили ему в голову, – как он ни закрывался, – другой раз… и тут произошло то, чего никогда не происходило с ним, – всё прекратилось до того, как им надоело им заниматься, – нависший над ним человек, – словно его схватили поперёк туловища, – рванулся назад, и исчез из глаз. Кому его узнавать? Что, если, совсем-совсем некому?]

 

[Иероним чертит карту, – как в родном его городе на границе с землями варваров, которые окрашивали лица свои синей краскою, он добирался из дому до булочной так, чтобы избегнуть местных хулиганов, и как однажды он, перепуганный, выдаёт ту фразу, которая приснилась ему во сне, и которую помнит и поныне, вслед за чем <…> с той поры он и обратился к другой стороне. А Петепра? – он, улыбаясь, рассматривает сплетённые пальцы рук, и рассказывает какую-то чепуху – о настольных играх, – о том, что ни в одну им не удавалось доиграть до конца в том же составе, в каком они её начинали: «Знаешь, твоя детская волшба полезна, только вот не могу вообразить, – как бы её применить в моём детстве, мы с пацанами…» И на том же листке принимается рисовать что-то своё – Хатхори кажется, что он заграждает рисунок от него плечом, но это совсем не так. В ту пору у них начался период настольных игр. Барашек вносит свою лепту.]

 

Ожидание, принуждение и обещание, – равнозначны при определённых обстоятельствах. Он понял это, когда его крылья, – их крылья, – врастали в незыблемую ночь и вытягивались из неё, – когда они охотились. Он стоял в те часы <часы?> как бы на вершине сферы, и ветры со всех четырёх сторон света не давали ему упасть, время лишилось протяжённости, и обрело взамен что-то иное. Они скользили над землёю, и потребность оглянуться на Иеронима и встретить его взгляд, – да, так же точно делается не по себе, – и отчего прячешь глаза, – когда не возвращаешься домой в назначенное время, – не сковывала его.

Зарождение языка: что было до него? // Дробышевский. Человек разумный

 

Сострадая эволюционной специализации – отказываясь знать – что же им предлагали, чтобы одни сказали: «Да, возьми эти вязальные спицы, и костяные иглы, и ветви, и… всё-всё, что нынче ухватываем, из наших многопалых цепких конечностей!» – другие: «Да, унеси свет от наших глаз, нынче видящих и смотрящих!»

На что же они соглашались, чтобы платить эдакую цену?

<наблюдая ворон, приготовляющих гнездо>

 

– Страшишься ли ты того, что говорило в тебе?

 

– Нет, – отвечает он.

 

Он не сумеет объяснить им, – никому из них, – что рука, которую он чувствовал на своём плече, и коей не знал в прежние дни, – словом, эта рука… он впервые в жизни не ждал ободрения каждому своему шагу, замирая на каждом шагу. Вещь в его ладони между колец, в его накрашенной охрой ладони… он прикрывает её ладонью другой, прячет. Как будто она нуждается в такой защите.

 

Иероним думает, что тот закрыл бы собою и того, кто потерял эту вещь, – возникнет ли у того нужда в том? – пошёл бы он на это ради меня? – думает Иероним и сам себе запрещает вопрошать, – они давно объяснились, и тот не из тех, кто меняет свои привязанности, – Иерониму не хочется открытий.

 

– Может быть, удастся это вернуть? – ни к кому не обращаясь конкретно, говорит Петепра.

 

«Это кусочек бога?» – думает Иероним, и он не возмущён этим несомненным кощунством – и голос, который ведёт его, не умолк, он, словно бы, не знает хорошенько, как повести речь, – так же или совершенно не так но с тем же результатом он, – Иероним, – не способен был говорить с Петепра о некоторых предметах. Поэтому он тих, его драгоценный голос.

Когда Петепра лёг к своему человеку, – не так, как в другие дни, которые едва-едва начали погружаться в прошлое, и они трахались будто в угаре, – он лёг к нему на грудь так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Он ищет его взгляд, и спрашивает его, так и не встретившись с ним глазами: «Ты больше не хочешь меня?» – «Хочу» – отвечает тот, врать-то безсмысленно, – ведь его член шоркается в ложбине меж его ягодиц, и потирает ему яйца – «Тогда что с тобой?» – и он двигает задом вверх-вниз, стискивая в то же время бёдра – «Как я могу тебя опрокинуть, теперь?» – «Что?.. Со мной был волк, я только злился, ты что?...» – «У тебя морщатся нижние веки, как будто ты всматриваешься – если ты лжёшь, или ты вынужден подчиняться, не замечал?» – «Я не смотрюсь в зеркало когда… что?»

 

Петепра упирается ему в грудь ладонями и осёдлывает его, – невольно принимая позу отшатнувшегося от эдипова клинка сфинкса, – его мир держится на том, что он удерживает этого человека своим телом и своим гнусными и сладостными искусствами, – он чувствует приближение непрошенной свободы, их уговор теряют силу, и он в это самое время, – сейчас, голый на нём, голом, – лишается дома. «Я впервые видел тебя без этого выражения лица – просто ты себя не помнил, когда ложился со мной в последние дни? так ведь?»

 

Тот не помнит сейчас, голый, вздрагивающий от передержанного возбуждения, ни об Иерониме, ни о льве. Тот единственный раз, когда Иероним прикасался к нему – к его лицу, его щеке и виску, лев и их ни к чему не приводящие ласки – он в руках зверя, и тот трогает его так, будто неведение его всё ещё при нём. Ни с тем ни с другим он не способен сообразить, какую роль ему надлежит играть – они ничего от него не хотят… не то… он чувствует их на него направленное внимание, но не умеет его истолковать – амёбы тянутся к свету, а он реагирует на вожделение и все на свете формы привязанности для него суть похоть в корне своём. Он знает, что видит Хатхори, когда смотрит на него – его он читает весьма точно, пускай и не безошибочно, то же он находит и в других… находил. А другие двое? Когда Иероним ворчливо советуется с ним, когда лев устраивает голову у него на коленях – кого они берут в наперсники и держат за руку? С ними он пребывает в тревоге, как в доме без зеркал, он теряет себя, он предпочитает вновь стоять на лестнице, – этот человек сосредотачивает в себе его спасение и с ним он находит себя – искусный рот, длинная спина и узкие ладони и ступни, сокровенный испод его бёдер, который подспудно трудится сейчас.

 

Спал ли он с Иеронимом? Прежде Хатхори ревновал его, теперь… он не освободился от него, только мысли его по непонятным причинам сосредоточились на человеке, с которым мальчишка вернулся в его жизнь – их разговоры, их общие воспоминания, в которые Петепра его не принимал, что-то между ними, то, как кони ищут друг друга, чтобы просто обменяться парою слов, но – как? Неужели получить и это тоже не представлялось возможным – привязанность его сердца, и, в то же время, его голого под собою с прикрытыми глазами и рассеянной улыбкой после? Как это удалось старику? Только тем, что он не спит с ним?

 

Петепра рассматривает его, а потом его спрашивает: «Ты вытащил бы меня оттуда просто так?» – тот долгое время молчит: – «Да, но всё равно лёг бы с тобой, я мечтал об этом…» – «Обо мне?» – «Да» – врёт он. Это Петепра ещё способен вынести, у него мучительно стоит, он про себя твердит: «Выеби меня… сука… или я перережу себе горло… выеби меня». Он обнял его и притянул его к себе – в тот раз ничего большего между ними не было.