Иероним оставляет коробку, в которую заглядывал во время его речи – это камера обскуры <чего? – возмутился бы волк непременно>. Лицо у него, – внезапно, – лицо старика, глубокого старика.

 

Петепра ничего этого не замечает. Он легко подымается, и заглядывает внутрь той коробки, как через окно в дом, круглое окно, стеклённое выпуклым круглым стёклышком. Он видит пойманную каюту внутри на стене коробки, но не замечает того, что она воспроизводит не в точности, но в смысле общих и самых верных контуров, кабинет Иеронима в вифлиемском доме, – единственный дом, который Петепра знал и в котором ему было покойно и тепло, – тут-то и явило себя могущество этого человека, но поведать о нём и даже определить его, назвать его было некому, некому было сказать «мы уже дома, вот – смотри». Он подчиняется течению своих мыслей, а они пробивают русло, появление которого он пока не способен оценить.

Primitive Technology: New Brick Kiln Design

Беседа о Канте как о библиотекаре

 

Тополиный пух в комнатах – невольно следишь его, когда он влачится по полу сквозняком, скрываясь и показываясь вновь на краю окоёма. Втягиваешь воздух – таково заблуждение от этих движений – как бы обнаружив, открыв нечто страшное.

 Петепра дергает плечом, однако бог ждёт.

– Я не знал, куда девать время.

Он берёт лицо бога в ладони и – этого от себя он не ожидает, но делает, – прижимается губами к его переносью, краем сознания соображая, что ведёт себя сейчас с богом, как вёл бы себя с барашком или гусем.

– Как же нелепо, – говорит он – так говорят, когда слова не важны, важна интонация, – что бог потакает мне в том, чтобы тратить время на такую ерунду.

<ощущение смешка, словно деревья вокруг вздрогнули и чуть-чуть не завели хоровод> «…Иероним <медовая, едкая, густая, тягучая капля самодовольства, от запомненного имени> вёл бы иные разговоры, но ты… <прозрачные и красные рыбки в прозрачной водице> не Иероним... …ты показываешь… ...мне… странное… из-за тебя… здесь целиком… не… разбредаюсь…». Ему приходится зажмуриться, словно ветка хлестнула его по глазам, но куда больнее, чем ветка, – а бог между тем продолжает, речь его даже не приостановилась, он не всё ещё сказал: «…ты <не местоимение, а прикосновение – сосредоточение бога на нём пронизывает его, обволакивает его, он погружается в него, как в цветущий сад ввечеру, или в купальню, полную густой ароматной воды – когда бог сосредотачивается на ком-то, прочее делается эфемерным, тает… как будто, да, тает> вернул мне… …кусочек… …меня <неуверенность: он – что же? – не уверен в том, как обозначить себя?> …другие <отстранение, мысленный стряхивающий жест> вечно голодны до… …меня… …ты… нет… …не… …так…»

 Они так и остановились на тропинке, и кто-то уже обходил их стороною, потому что этим путём шли из одного края долины в другой, это был натоптанный путь.

Петепра достаточно долго прослужил Иерониму секретарём, чтобы не задавать вопросов, потому что не всем вопросам надлежит быть заданными и, – подавно, – отвеченными, но бог говорит ему: «…я… могу…», так, как он всегда говорит, – вдыхая и прорежая речь долгими паузами, и Петепра кажется, что тот, замолчав, выдыхает у него в голове, и там же подымает брови: что – тот ли ответ? Он опять протягивает руку и поглаживает рукав бога возле его плеча. 

 

Во все предшествующие дни он искал её, эту тьму, и о ней мечтал, – как прикормленное животное, которому не внятны никакие урезонивания, которое не даёт себе труда остановиться, – а теперь привалился к его боку, удерживая его своими малыми силами.

 

[Он рядом с ним, он не оставит его, он – как в тех снах, доставшихся ему явно по ошибке, – когда он смотрит, как кто-то вгоняет патронник в рукоять, – он так сосредоточен на этом движении, что не в силах перевести взгляд на лицо, – кто-то вгоняет в рукоять патронник и выкладывает пистолет на стол… а потом, – быть может, не сразу, не тогда, не там, – тот пачкает его руки и колени густым и красным, а он укачивает его голову, как будто в его ладонях тому хочется остаться до конца, и он при нём – плакальщик и оплачет его, не оставит его.]