И.-В. Гёте. Поэзия и правда. VII

Но еще ранее этого меня привлекали к себе глубокие и серьезные волнения жизни. По поводу моей истории с Гретхен и последствий ее я равно увидел те странные, запутанные подземные ходы, которыми подрыто граж­данское общество. Религия, обычай, закон, сословия, от­ношения людей, привычки — всё это составляет только поверхность городской жизни. Улицы, обставленные ве­ликолепными домами, содержатся чисто, и каждый ведет себя там довольно прилично; но внутри нередко все это бывает тем безобразнее, и гладкая внешность, как слабая штукатурка, прикрывает часто дряблые стены, которые ночью внезапно рушатся и производят тем более ужасное действие, что все это разражается среди всеобщего мира. Сколько я видел близких и чужих семейств, погибших или едва влачащих существование на краю гибели, вследствие банкротств, расторжения браков, нравственного падения дочерей, убийств, домовых краж, отравлений; сколько раз я, при всей своей молодости, подавал в таких случаях руку помощи и спасения. Так как моя откровенность вызвала доверие и было известно, что я умею хранить тайны, а де­ятельность моя не боялась никаких жертв и охотнее всего проявлялась в самых опасных случаях, то я часто был в со­стоянии оказать посредничество, замять дело, отвратить грозу и т.п.; при этом, конечно, мне приходилось испы­тывать много обидного и унизительного для меня и для других. Чтобы отделаться от этих тяжелых впечатлений, я набросал несколько пьес и написал экспозицию боль­шей части из них. Но так как сплетение событий каждый раз приводило к чему-нибудь страшному и все эти пьесы грозили трагическим концом, то я их одну за другою уни­чтожил. Из них была окончена только одна — «Совинов-ники», веселый и забавный характер которой сопровож­дается как будто чем-то жутким на мрачном фоне семей­ной жизни, так что на сцене она в общем пугает, а в частностях забавляет. Резко выраженные противозакон­ные действия оскорбляют эстетическое и моральное чув­ство, вследствие чего пьеса эта не могла найти доступа на немецкую сцену, хотя подражания ей, державшиеся вдали от этих подводных камней, были приняты с одобрением.

Впрочем, обе эти пьесы написаны с более высокой точ­ки зрения, чего я сам не сознавал: они указывают на осто­рожную терпимость при моральном вменении и в несколь­ко грубоватой и резкой форме высказывают высокохри­стианское изречение: кто чувствует себя безгрешным, пусть бросит первый камень.

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. VI

<…> дети очень удивляются и увлекаются самыми прилежными расследо­ваниями, как только им становится несколько подозри­тельно то, что они до сих пор безусловно чтили. Мне ста­ло совершенно понятно бесплодное раздражение честных людей в споре с теми, которых партии склоняют в свою сторону или даже подкупают; каждую несправедливость я безмерно ненавидел: ведь все дети — ригористы в обла­сти морали. Отец мой, имевший отношение к городским делам лишь в качестве частного человека, в раздражении очень резко выражался о разных неудачах. И разве я не видел, как он после долгого учения, усилий, путешествий, многосторонне образовав себя, вел в конце концов в сво­ем доме уединенную жизнь, какой я вовсе не мог себе пожелать? Все это вместе лежало на моей душе ужасным бременем, освободиться от которого казалось мне воз­можным только тогда, когда я придумаю для себя план жизни, совершенно отличный от предусмотренного для меня. Я отбросил мысль об юридических занятиях и по­святил себя исключительно языкам, древностям, истории и всему, что возникает из этого.

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. V

Но если такие листки сами по себе могли иметь для меня кое-какой интерес, то они обязаны этим своим пре­имуществом участию и вниманию моего отца. Узнав от моего воспитателя, что я мало-помалу прихожу в себя и в особенности страстно занялся рисованием с натуры, отец мой был очень доволен этим отчасти потому, что сам очень высоко ценил рисование и живопись, а отчасти вследствие того, что Зеекатц не раз высказывал ему свое сожаление, что меня не предназначают в живописцы. Но тут особенности отца и сына вновь пришли в столкнове­ние. Для меня было почти невозможно употреблять для своих рисунков хорошую, белую, почти совершенно чис­тую бумагу; старые, даже исписанные с одной стороны листы нравились мне более всего, как будто именно мое неумение боялось пробного камня чистого белого фона. Таким образом, ни один рисунок не был закончен; а как мне хотелось бы произвести целое, которое я видел гла­зами, но не мог схватить или изобразить какую-нибудь подробность, которую я замечал, но проследить которую у меня не было ни умения, ни терпения. Право, и в этом отношении можно было подивиться педагогике моего отца. Он доброжелательно расспрашивал о моих попыт­ках и проводил линии на каждом недоконченном наброс­ке, желая заставить этим меня быть точным и аккуратным; неправильные листки он обрезывал как следует и тем положил начало коллекции, которая должна была впо­следствии радовать его успехами сына. Поэтому ему ни­сколько не было неприятно, что мой неспокойный, непо­стоянный характер заставлял меня блуждать по окрестно­стям; напротив, он был доволен, когда я приносил ка­кую-нибудь тетрадь, на которой он мог упражнять свое терпение и как-либо подкреплять свои надежды. <…> Все это путешествие, от которого отец мой ожидал це­лого ряда рисунков, было бы почти бесплодно, ибо сколь­ко понимания, сколько таланта, сколько и опытности нужно для того, чтобы охватить большой и широкий ланд­шафт в виде картины. <…> К сожа­лению, я взял с собою опять только самую плохую бумагу для набросков и некстати соединил по несколько рисунков на одном листке; но мой учитель — отец — не смутился этим: он разрезал листки, поручил переплетчику наклеить подходящие из них, очертил отдельные листки линиями и тем заставил меня провести очертание отдельных гор до края и заполнить передний план растительностью и кам­нями. Если его добросовестные усилия не могли развить во мне таланта, то все же эта черта его любви к порядку имела на меня тайное влияние, которое позднее живо вы­разилось в различных формах.

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. IV

Но и более мирные побуждения приводили меня по временам в город. Отец мой рано приучил меня исполнять для него разные мелкие поручения. В особенности часто он поручал мне торопить ремесленников, которые обык­новенно слишком долго задерживали исполнение его заказов, так как он желал, чтобы все было сработано особенно аккуратно, а уплачивая деньги, немедленно сбавлял цену. Вследствие этого я перебывал почти во всех мастерских, и так как мне прирождено было стремление входить в положение других людей, испытывать всевозможные условия человеческого существования и с удовольствием принимать участие в них, то я провел при исполнении таких поручений много приятных часов, изучил образ действий каждого ремесленника, познакомился с радостью и горем, тяжелыми и светлыми сторонами, составляющими необходимые условия того или другого образа жизни. Таким образом я сблизился с этим деятельным клас­сом, стоящим между высшими и низшими сословиями, ибо если на одной стороне стоят люди, занимающиеся простым и грубым производством, а на другой те, которые желают пользоваться чем-либо уже обработанным, то ремесленник своим умом и руками посредствует между ними, давая им возможность получить нечто друг от друга, и каждый по-своему удовлетворяет своим желаниям. Семейная жизнь при каждом роде ремесла, получающего от него свой особый вид и окраску, также была предметом моего безмолвного наблюдения, и таким образом во мне укрепилось представление о равенстве если не всех людей, то всех человеческих состояний, причем голый факт существования казался мне главным условием, а все прочее — безразличным и случайным.

<как же хорошо, когда можешь вернуться к себе, {начался сарказмв мир консъержей, личных шофёров, закрытых дворов. И спецраспределителей}>

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. III

Мой душевный склад от природы был склонен к почтительности, нужно было большое потрясение для того, чтобы поколебать мою веру во что-нибудь почтенное. К несчастию, нам внушали добрые нравы и приличное поведение не ради нас самих, а ради людей; «что скажут люди» – повторялось нам постоянно, и я думал, что эти люди, должно быть, настоящие люди, которые умеют все оценить как должно. И вот теперь я испытывал противное. Величайшие и очевиднейшие заслуги порицались или встречались враждебно, величайшие подвиги если не отрицались, то, по крайней мере, искажались и умалялись, и такая гнусная несправедливость совершалась по отношению к тому единственному человеку, очевидно стоявшему выше своих современников, который ежедневно показывал и доказывал, что он может совершить. И это происходило не со стороны черни, но со стороны отличнейших людей, за каких я все-таки не мог не считать деда, бабушку и дядей. Что могут существовать партии, что и сам он принадлежал к партии, об этом мальчик не имел еще никакого понятия. <…> Как бы то ни было, уже тогда сознание партийной несправедливости было для мальчика очень неприятно и даже вредно, потому что он стал привыкать удаляться от любимых и уважаемых лиц.

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. II

<…> я как юный обитатель большого города бросался туда и сюда, от одного предмета к другому, и посреди гражданского покоя и безопасности не было недостатка в самых ужасных явлениях. То наш домашний мир нарушался пожаром поблизости или по соседству, то город приходил на несколько недель в беспокойство вследствие открытия крупного преступления, за которым наступали розыск и наказание. Нам приходилось быть свидетелями различных экзекуций, и здесь стоит упомянуть, что однажды я присутствовал и при сожжении книги. Это было издание одного французского комического романа, который не касался политики, но нападал на религию и нравы, Было действительно нечто ужасное в этом зрелище казни безжизненного предмета. Связки книги трещали на огне и перемешивались вилами, чтобы пламя лучше пожирало их. Вскоре обгоревшие листы стали разлетаться вокруг, и толпа жадно их хватала. Мы также не успокоились, пока не поймали экземпляр, и таким образом многие доставили себе запрещенное удовольствие. Да, если автор был заинтересован в популяризации своего произведения, то он сам не мог бы лучше устроить это.

И.-В. Гёте. Поэзия и правда. I

<…> у моего отца явилась новая забота, чтобы английский язык стал как следует в ряду других занятий языками. Я должен признаться, что мне становилось все тягостнее брать темы для своих работ то из одной, то из другой грамматики или хрестоматии, то из одного, то из другого автора, и таким образом раздроблять по урокам свои занятия разными предметами. Поэтому я пришел к мысли делать все это зараз и придумал роман, в котором шесть или семь братьев и сестер, удаленных друг от друга и рассеянных по свету, поочередно сообщали друг другу известия о своем положении и своих ощущениях. Старший брат дает на хорошем немецком языке отчет обо всех предметах и событиях своего путешествия. Сестра женским слогом, с многочисленными точками, в коротких предложениях — приблизительно в том роде, как впоследствии был написан «Зигварт», — отвечает то ему, то другим членам семьи все, что она может рассказать частью о домашних обстоятельствах, частью о своих сердечных делах. Один из братьев занимается богословием и пишет выдержанной латынью, присоединяя иногда постскриптум по-гречески. Другому брату, служащему при торговле в Гамбурге, выпала на долю, конечно, английская корреспонденция, а младшему, живущему в Марселе, — французская. Для итальянского языка нашелся музыкант, совершающий свое первое путешествие по свету; а самый младший брат, нечто вроде наивно-нахального птенца, не владея другими языками, избрал немецко-еврейский жаргон, своими ужасными каракулями приводит в ужас прочих и смешит своею выдумкою родителей.

Для этой причудливой формы я приискал содержание, изучив географию тех местностей, где жили мои герои, и придумал разные человеческие дела, соответствующие характеру действующих лиц и их занятиям, для оживления сухого описания местностей. Вследствие всего этого тетради моих упражнений сделались значительно объемистее; отец был более доволен, а мне стало более заметно, чего мне недоставало по части сведений и умения.