по ночи ветреной,

когда всё ждёшь,

что мир

переменённым

окажется наутро,

и оттого

нейдёшь к окну,

зарекшися выглядывать,

как в той ночи,

когда

когда мотора шум и голоса, шаги

и стуки, скрипы

и хлопанье дверей

 

Осень словно бы отказывает некоторым цветам (color) в том, чтобы быть им по осени, — поглядим… шиповниковому…кобальтово-лазурному… — но что же с такими припозднившимися цветениями? с поздними, наученными скрываться соцветиями? — когда глаз подмечает, натасканный на несообразное, чтобы обратить нас в бегство или подманить ближе и ещё… <…> словом подзапретный цвет, при коем либо ради коего сердце бьётся чаще?

 

Тот запах, который растекается в воздухе, едва очень при пороге – горьковатый запах, словно вот-вот-вот жившее оборачивается эмацациею, оставляя эту плоть, растительную плоть и – тяжелее разреженного эфира в кронах, окликает наше обоняние собираясь, – словно пока ни на что не решась, – по низу. И принюхиваешься, подражая невольно, – и дыхание подражание кому-то, кто впервые вдохнул, – собаке? – подымающей голову, когда её окликает какой-то запах.

https://www.lindahall.org/about/news/scientist-of-the-day/frederick-soddy

 

В какой-то из дней, после полудня, они забрались на самую вершину — на тот из гигантских камней, венчающих холм, который покуда им не давался. Они не раз уже сиживали на каждой из остальных вершин холма, — на венчавших его гигантских каменных глыбах, открытых на все стороны, и смотрели в долины, — оттуда видно было во все стороны, казалось, — до самых четырёх краёв мира.

 

Он сидел, свесив ноги в воздух, и вершины елей, которыми сплошь порос холм и которые отступились только перед камнем, уложенным в камень, едва не касались его ступней, соблазняя вступить на протянутые к нему ветви. Полуденные летуны ныряли в их кроны как в воду и вырывались наружу, словно разбивая поверхность вод, — и рядом с ними, и далеко под ними, — стволы раскачивались, гудели и поскрипывали так, что начинало хотеться спать. Внизу, в саду, далеко выдвинутом в поля, носилась одна из собак, и её лай доносился сюда, наверх, так, будто она лаяла над самым ухом и, в то же самое время, вдалеке, — колокольцем в тумане, который, в конце концов, окажется колоколом на церковной звоннице. Застигнутый многократно возвращающимся переживанием, — из подступавшего к самой стене с востока леса поднялась стая птиц и ринулась вверх, через вершину, и они на какие-то секунды оказались в сплошном мельтешащем целеустремлённом рое, как в тоннеле, таком густом, что перестали друг друга видеть, Джаспер услыхал его смех и подумал, что сам бы никогда не рассмеялся так запросто, повинуясь моменту, не сумел бы, он никогда не был подвержен непосредственным реакциям, — а едва он обрёл вновь способность дышать, прижимал руку к груди, чтобы унять сердцебиение, его наполнила радость от того, что он здесь.

 

Они как прежде придерживаются западного направления. О том, что они оставили позади, – среди лесов, в горной долине, в которой озеро принимало в себя сеть речных рукавов, образуя устье, подвижный ландшафт наступающих и уступающих друг другу лугов, лесков и болотцев, – они уговорились молчать, и друг с другом – тоже. «Из нас всех вышел бы один не слишком скверный бармен», говорит волк, но они не могли, никак не могли бы оставить то место себе. Однако запах, отзвук и тень непотребства остерёг их от того, чтобы перенести своё имущество под эту крышу и распаковать там, а потом смотреть вслед улетающему кораблю, но они не могли, возможно потом, но не тогда же. Двери и ставни они заперли очень тщательно, закрыли вьюшку у печи, мелочи со столов и полок рассовали по шкафам.

 Иероним становится между ним и остальными, так, чтобы тому приходилось заглядывать ему через плечо, захоти он обратиться к кому-то из них. Они молчат некоторое время, стоя в стороне от остальных, они выглядывают за борт и взглядывают друг на друга, как бы в попытке выхватить у другого те секунды, в которые тот выбросил бы что-то из тех мелочей, которые жгут карман и его остановить, либо прибрать пару секунд себе, хотя бы для того, чтобы воспользоваться бритвою.

– Хорошо, что бы вы делали, Каин, – тот морщится, – если бы нашли, что мы мертвы?

Каин <?> отвечает ему с мучением:

– Я слышу их, вижу их, обоняю – это вернее, чем показания щётчика Гейгера. Всё равно, что держать их в руках, но руки пусты, всё равно, что, желая пить, глотаешь песок… <...>

И они так и беседовали друг с другом. Тихий разговор, какие ведут в уединённых местах – под дождем ли, под снегом ли – простаивая там, где никто не задержится и одной лишней минуты – словно такая повадка обращает их в невидимок. И каждый, кроме гуся, помнил, что тот подсунул им яд, а гусь позабыл, но обида на то, что его не учли и о нём не подумали, как будто его вовсе нету – у гуся осталась: «Что кабы он явился и нашёл меня одного?»

Он тонул в подношениях своей памяти, в стародавних исканиях, в том, о чём он успел позабыть – как они ласкались, и ласки их никуда не вели – откуда им было знать, что делать друг с другом? Сны, в которых он осязал теперь сияние чужого тела, ощутью сходное с едва из печи извлечённым фарфором, осязал и его тьму, которая беспорядочно растрескивалась зубастыми пастями и зализывала ею же укушенное, – сны вернули его туда, откуда он убрался когда-то, пока он искал и отвечал исканиям теперь, между землёй и небом, так далеко. Не всё ночи отводились теперь перелицованным воспоминаниям о потерях и сокрушениях по тому, что он утратил, – в иные ночи он пребывал теперь там, где ни верха, ни низа, ничего не существовало, и он ложился щекою на бледное предплечье, худое и мощное, как будто под тонкой кожурой проложены были корабельные стальные канаты, покуда вжимался, изнывая от безысходности, в него – лишённого признаков человеческого пола, лёгкого длинного, примерявшего к себе угловатые сочленения богомола и их присвоившего, неспособного угадать и подделать нужный обоим пол – он менее кого бы то ни было знал, что им друг с другом следовало бы сделать. Пока – однажды, на грани тяжёлой истомы, которая не была наградою, а была изнеможением и отверженностью от погони по желанному следу, – тот отстраняет его, и держа за запястья не отпускает от себя, удерживая между разваленными на стороны бёдрами – так, чтобы он увидел разрез сверху вниз и снизу вверх по живой плоти там, внизу, но выпуклые капли, набрякшие вдоль разошедшихся краёв оказываются зубами, но не игловидными, как у него во рту, а сходными с зёрнами граната, – о, да, он несколько злоупотребляет с зубами, – и он, вместо того, чтобы стянуть разошедшиеся края, шепчет в самый его узкий длинного небрежного разреза рот, «я девственник», шепчет он, решившись сознаться в беспомощности сейчас, на самом краю, и тот улыбается ему, и черты его лица ломаются и идут рябью – только на секунду – пока он всматривается в его лицо, пытаясь удержать ту чуточку человеческого, которую он искал в нём и иногда находил, – и смотрит на него во все глаза и моргает раз и другой и ресницы его шелестят друг от друга, а он, внезапно решившись, опускается на него, и уже не глядя берётся рукой и направляет себя, протискивая сквозь ряды зубов и… и… «Аххх!» – вырывается у него.

 

«Чёрт тебя забери», говорит человек подле него.